Виктор Тимофеевич видел на лицах спутников печать непреодолимой усталости. Это было очень тревожно. Вслед за усталостью приходит губительное безразличие. Если его не рассеять, не задавить в самом зародыше, тогда — конец, им никогда не вырваться из этой западни.

Еще одна ночь прошла на сыром бугре без костра.

Снова не удалось просушить одежду. Люди совсем ослабли, а марям не было ни конца, ни края. С каждым часом километры становились все длиннее, все неодолимее…

Первые лучи солнца, пробив поредевшие облака, осветили далекие горы и зеленый край леса, казавшийся теперь не таким уж далеким.

Но Харьков знал, до этой зелени еще очень далеко.

— Тайга! — радостно крикнул он. — Там высушимся, выспимся, отогреемся у костра! Такой пир закатим, что сам черт нам позавидует!

— Я хочу поесть тут, — сказал Борис.

— А мне не надо ничего ни тут, ни там, — неожиданно для всех проговорил Абельдин.

Виктор Тимофеевич покосился на него и снова отчетливо увидел, как изменился парень — осунулся, похудел, лицо стало бледным, почти прозрачным.

— Что ты? — спросил Харьков, не скрывая беспокойство.

— Ослаб…

— Потерпи немного, тайга близко, там отдохнем и вся хвороба пройдет. А сегодня надо шагать.

Все молчали.

Харьков достал бусоль, совместил стрелку с цифрой «240°», коротким взглядом окинул местность, лежащую перед этим азимутом, и зашагал вперед.

Снова мари раскинулись перед отрядом черной гладью разлива. С первых шагов людям пришлось собраться, призвать на помощь остатки сил и терпения. Все труднее давались километры, все больше времени требовали переправы через взбунтовавшиеся ключи. Чаще отдыхали. Котомки казались все тяжелее.

Разбитые усталостью путники добрались до холма, одиноко возвышавшегося над равниной, и дальше не пошли, хотя до конца дня оставалось еще много времени. Надо было отдохнуть, надо было чем-то наполнить желудок.